Но однообразной жизнь была только внешне. Бадма, словно магнит, притягивал к себе невероятнейшие истории, и даже жизнь на чабанской стоянке рядом с ним наполнялась непонятною остротой, живостью, яркостью и вместе с тем контрастной всему этому трагичностью.

Порою на старика невозможно было смотреть без слез. Как-то раз в порыве отчаяния Лхама бросила ему: “Ты сам создаешь эти беды. У всех мужья как мужья, а у меня Дон-Кихот какой-то!” (когда-то Лхама мечтала поступить в театральное училище). Бадма лишь молча взглянул на нее и в тот же день перестал курить у печки. Обедая, он перестал просить добавки и свободное время проводил не у черно-белого телевизора, как обычно, а в кошаре, общаясь с лошадьми. Лхама поняла, что сгоряча сказала лишнее, и уже не подходила к мужу в тот день, ибо Бадма очень не любил, когда перед ним извинялись, и даже не обижался, а скорее замыкался в себе. Он никогда не винил кого-то, твердо зная, что во всех бедах и неудачах виноват, прежде всего, он сам.

Переживая что-либо, он всегда уходил к лошадям и порою до полуночи беседовал с ними, и конь Сивка никогда не отходил от перегородки до тех пор, пока хозяин не уходил сам.

Дети Бадмы очень рано покинули родной дом. Старший сын, отслужив в армии, поступил в Ленинградский архитектурный институт и там же утонул в глазах темноокой киргизской красавицы Фатимы. Один раз в год из Бишкека прилетали незначительные весточки с фото сына и снохи, в окружении трех дочерей, внучек Бадмы, которых он ни разу не видел. Но отец был рад за сына, несмотря ни на что. Дочь, как когда-то мечтала мать, поступила в Иркутское театральное училище, и также упорхнула в мир крылатых взлетов и звездных падений. Порою, словно легкий, пахучий ветерок, появлялась она в родительском доме. Неохотно ела мясо, умеренно пила молоко и бесконечно нежила сына Гэсэра, спрашивая по нескольку раз об отметках. Красивая, холеная, как-то по-особенному, как казалось Бадме, не по-настоящему, курила дорогие сигареты. И, как правило, на третий день так же легко вспархивала с родимого гнезда и снова улетала в свой яркий мир, без которого не могла жить, оставив после себя легкий запах духов и дорогой косметики.