Через минуту вся клетка всполошилась, собаки теснились, повизгивали, толкая друг друга. На мгновение скользнул по дверце луч фонарика. Фрам выскочил. За ним громко защелкнулась щеколда.

Фрам ликовал. Он ошалело метался по снегу, тыкался мордой в меховые брюки, радостно визжал и прыгал, прыгал высоко, чтобы лизнуть лицо хозяина. А с хозяином было не все ладно. Он трудно дышал, передвигался намного медленнее обычного, часто останавливался.

Когда подошли к двери, ведущей в судовое помещение, Фрам в нерешительности остановился. Он дважды проникал в эту дверь самовольно и хорошо запомнил, какую выволочку получал всякий раз от горластого, тяжелого на руку боцмана. Но сегодня хозяин сам отворил дверь и сказал: «Не бойся». Если хозяин говорит, значит, бояться нечего, и Фрам трусцой побежал к знакомой каюте.

Здесь, кажется, ничего не изменилось. Одинокое око иллюминатора на стене в представлении Фрама было обыкновенной дырой, через которую до наступления полярной ночи он видел небо. Большая карта с пестрыми пометками и книги ни о чем не говорили воображению собаки.

Фотокарточка женщины в деревянной рамке — это другое дело. Хозяин часто брал фотокарточку в руки, молчаливо смотрел на нее и долго не ставил на стол.

У женщины были собранные жгутом косы, глаза глядели удивленно и вопросительно, будто о чем-то спрашивали.

Фрам смутно помнил эту женщину. Она бывала на корабле, пока тот стоял в Архангельске. Она дала Фраму какое-то лакомство, и он, когда брал с ее руки угощение, втянул носом сладковато-дурманящий запах, не похожий на запах рук ни Линника, ни Пустошного, ни самого хозяина.

Вообще запахи запоминались Фраму лучше всего прочего. Он и каюту хозяина тщательно обнюхивал.

Противно воняла высокая и пузатая керосиновая лампа. Хозяин покрутил на ней маленькое колесико — язычок огня прыгнул вверх, стало светлее, а на потолке сразу вдвое увеличился белый круг.