В этом озере действительно жили голубые окуни. По ночам и в густую летнюю жару они опускались на самое дно, а с утренним солнцем снова выстраивались в свои боевые походные колонны и направлялись в рейд к лудам.

Лудами на северных озерах называют приподнятости дна. Чаще луды не выходят на поверхность, чаще они скрыты под водой, и тогда о них узнаешь по широким листьям, что поднялись вдруг посреди озера слегка вытянутыми зелеными островками. Когда нет ветра, когда молчалива вода и далеко видны на этой воде блестящие листья, рыбак вряд ли ошибется, если повернет свою лодку в их сторону. Там в глубину круто падает песчаный или каменистый скат, там держится малек, и туда в первых лучах пробудившегося солнца вырвется азартная стая голубых окуней.

Когда совсем наступает лето и в тростнике появляются первые стайки суматошных утят, луды узнать и увидеть проще… Черная вода, вода без дна, пришедшая сюда из елового лога, такого же черного и таинственного, как само озеро. Такая вода молчит глубиной и тайной, и над этой тайной цвета вороненого крыла вдруг раскрываются белые огни лилий. К полудню, когда цветы раскрываются совсем, огонь лилий кажется остановившимся, остановившимся навсегда. Вначале он жил, разгорался новыми лепестками, расходился шире и ярче, но вот достиг чего-то очень большого и остановился, будто испугался своей тайной силой погубить вокруг все живое…

Я нигде не встречал таких лилий, как на глухих таежных озерах. Цветы, наверное, не уместились бы на ладони. Их нельзя было сорвать, взять с собой. На них можно было только смотреть, забыв, что на свете есть еще что-то более прекрасное… Для меня эти лилии остались навсегда белым, чистым цветом, которому люди дали имя – верность и который здесь, в тайге, живет рядом с вековым молчанием елей, запахом смолы, плеском тяжелой рыбы и спокойным огоньком ночного костра, что разложил на берегу человек, поселившийся на таежном озере…