— Слушай, — тихо сказал Розманов. — Это эмоциональное буйство. — Он говорил: — И так болтают, что клей — ерунда, самореклама. А ведь это первая большая удача лаборатории. Да, ты любил пса, и так далее. Но… надо завершить наше дело.

— Не дам! Это осквернение трупа, — сказал Полундин и попытался пройти. Розманов не пустил.

— Знание, ты не забывай, превыше чувств.

Полундин не сердился на него. Он знал — обычная человечья жизнь не интересовала Розманова. «Все время, все клетки мозга, — твердил тот, — нужны для познания».

— Пойми, нужно знать прочность твоего клея. (Полундин сжал сверток.) Нужно проверить кости на излом, нужны гистологические исследования…

И был прав.

— Черт с тобой, бери! — оказал Полундин и отдал сверток.

Розманов взял его, понес.

Полундин шел следом. Он знал — телефон уже надрывается, звонит всем, кому интересен их опыт. И едут сюда люди — на трамваях, в такси, в автобусах. Нехорошо получилось, но по сути дела прав Розманов, а не он, Полундин, изобретатель, но, по-видимому, никудышный ученый.

Через час Розманов наденет клеенчатый фартук и возьмет в руку скальпель.

— Бедный старый пес, — бормотал Полундин.

…Щенята появились в июне. Пестрый с громадным изумлением нашел их в норе. Потянулся нюхать, но Стрелка выставила его из норы и даже укусила.

Пестрый вылез и лег рядом. Удивленно подняв уши и виляя хвостом, он прислушивался к новым звукам — Стрелка кормила щенят. И Пестрый вдруг понял, что он должен сделать: искать еду и принести ее Стрелке.

Должна быть еда, много вкусной еды. Он побежал в город. Часа два спустя, с огромным батоном хлеба в зубах (он вынул его из чьей-то хозяйственной сумки), Пестрый был впущен в нору. Ему даже позволили обнюхать щенков.

И у Пестрого пошла суетливая жизнь. Он стал заботливым семьянином, добывал птиц, ловил зайцев. Он то и дело убегал в город и приносил хлеб, колбасу.