Они беседовали. Поднимался дым: человек курил и беззвучно смеялся, глядя на меня. Должно быть, Старик проболтался о моих школьных делах.

Я пошел охотничьим утиным шагом. И, как всегда под чужим неприятным взглядом, меня пошатывало.

Я подошел и увидел — человек не смеялся, просто у него узенькие черные усы.

Оттого казалось, у него два рта, один черногубый, а другой красный. Сам он еще не старый и ловкий, в кожаной начищенной куртке. Такую я буду носить, когда вырасту, стану работать и у нас будут наконец деньги.

Человек весь кожаный — сапоги, штаны, даже кепка. А ружье у него черное и блестящее, с белыми металлическими штучками. Словом, охотничий пижон.

Нет, не буду носить кожаную куртку!

— Мой сын, — заявил Старик (он ужасно мной гордился). Двуротый посмотрел на меня и заговорил с отцом.

Оказалось, это он стрелял из крупнокалиберного ружья, черным порохом. (И провонял им насквозь.)

Около типа лежала дичь: коричневый глухарь, тетерева, куропатки и запретный для этого времени заяц.

Я сделал замечание, и двуротый вздернул вверх губу, показав крупные зубы. А вот нижняя его губа недвижна, отчего улыбка его какая-то цепная.

Он скалился тысячу лет. Наконец сказал:

— Во, желторотик, учит! — и повернулся к Старику. — Здесь много сохатых, советую обратить внимание.

— Редкое у вас ружье, — похвалил Старик, надев очки. — Стволы, я замечаю, дамасковые.

— Бельгийка, восьмой калибр, — хвастал двуротый. — Поднимает заряд в пятьдесят граммов. Как метлой метет! Грохнул по выводку куропаток — пятеро лапками затрясли. Но требует крупного черного пороха и гильз в семьдесят пять миллиметров. Заказываю токарям, три рубля штука.

— Могу вам указать выводок белых куропаток, а за это я вас сфотографирую. Снимок вам, снимок мне — на выставку.

— Нет уж, — ответил двуротый. — Я настрелялся, хватит.