— Зачем же? Встречались. Борис ещё студентом туристов водил через перевалы, иной раз вместе хаживали, вспоминали войну, даже те камни нашли, которые нашей кровью побрызганы. Ну, а когда он в школу подался, тут редко приходилось. Далековато. Вот тогда, как тебя привёл, посидели мы, потолковали…

Егор Иванович свёл чёрные брови, спохватился, что наговорил слишком много. Минуту спустя он поднялся и ушёл в темень за валежником, а Саша так и остался сидеть в великом изумлении. Побратимы! Он думал, это только у горцев. Ужасно хотелось, чтобы отец рассказал все подробно о войне и о Борисе Васильевиче. Но уж если он замолчал — всё! Не разговорится больше. Он и за валежником ушёл нарочно, чтобы предупредить всякие расспросы. Ладно, до другого раза.

Когда поужинали, Егор Иванович прилёг на бок, рядом с ружьём, и вдруг сказал:

— В природе пока ещё всё — тайна. Мы только похваляемся, что знаем природу, себя тешим. Куда мыслью ни толкнёшься — темно. И чем больше открытий делаем, тем больше загадок получается.

— Например? — быстро спросил Саша, загораясь от этой неожиданной возможности поспорить.

Но отец не стал растолковывать свои слова. Он был уверен, что спор на эту тему невозможен хотя бы потому, что высказаны бесспорные истины.

— Давай спать, Александр, — сказал он. — Укладывайся.

— Ну вот… — обиженно вздохнул Саша. — Растравил, а теперь спать.

Но канючить не стал. Подбил себе под спину побольше пахучих пихтовых веток, залез в старенький спальный мешок и уставился на мерцающие угли костра.

Огонь прогорел, пламя уже не баловалось, но жар в костре ещё не остыл, его раскалённое добела чрево дышало теплом, и Саша стал думать, почему дрова горят так по-разному. Ёлка и сосна вспыхивают, словно только и ждали, когда спичку поднесут. Треск, шум, показуха сплошная, а прогорят — и нет ничего, один белый пепел. Пихта и кедрач горят тихо, спокойно, без искр, будто желают они даже смертью своей доставить удовольствие живому миру.