Рядом с этими бестолковыми щучками и грибами-подарками я откровенно отдыхал, но одного дня такого щедрого, беззаботного отдыха вполне хватало, и на следующий день о Волковом озере я уже забывал и шел к какому-нибудь другому лесному, отхожему озеру, а то и отправлялся вниз по речке, что вытекала из нашего, вот уже третий день бушующего волной, Пелусозера.

Когда-то эта речка была быстра и светла, когда-то она бурно пенилась на перекатах-переборах, в отчаянии разбивая свои изумрудные струи о камни, вставшие на ее пути. Но что-то случилось и здесь, с этой речкой, как случилось там, с большим Волковым озером, разделившимся на три части… Речка стала зарастать, и теперь посреди лета лишь кое-где можно было усмотреть ее прежнее стремление нести свои воды куда-то туда, навстречу другой воде.

Но у этой будто бы успокоившейся воды, как и у Пелусозера, были свои тайны, а потому и любил я навещать тихие, почти заросшие бочажки и подолгу оставался над этими бочажками, окруженными густыми, черными ольхами.

В этих бочажках водилась неплохая плотвичка. К червю, опущенному в воду, нет-нет да и вырывался из травы сорванец-окунек, а в сырую пасмурную погоду здесь могло произойти необычное – червя мог схватить приличный хариус. Да, да, самый настоящий хариус, бог пенных струй и ревущих порогов горной реки!

Я не ловил этих хариусов – я не мог ловить их там, где им вроде бы не положено было жить… Я не мог представить себе жереха в болотной луже, тайменя в дачном пруду под Москвой среди прогулочных лодок и пляжного разноцветья купающихся, я не мог видеть и хариуса рядом с черными, полустоячими бочажками почти умершей реки, где жили ленивые пузатенькие плотвицы, объевшиеся тиной.

Но хариусы в речке были – я видел их пойманными, и именно эти хариусы не давали мне покоя на реке, как не давали покоя на Пелусозере его голубые окуни.

Река и Пелусозеро были одним целым – ведь река вытекала из озера.