А пескари снова стояли на перекате, стояли ровными плотными рядами, колоннами. Я хорошо видел, как кусочек червя, посаженный на крючок, приближался к этим боевым рядам и как один из бойцов вырывался вперед из строя и на мгновение замирал, ударив насадку.

Это, честное слово, был настоящий бой. И каждый из нас стоял под своими знаменами. Мое знамя в тот день было голубым-голубым, как романтическое небо над быстрокрылыми бригантинами, – ко мне возвращалось мое детство. А отважные пескари сражались за свой перекат, за право вот этих зеленовато-прозрачных, как изумруд, струй и дальше петь свои песни на песчаных перекатах реки Протвы.

И пескари победили. Я сложил свое оружие и отступил, преклоняясь перед мужественным упорством защитников переката. Но мое голубое знамя осталось и оставалось со мной еще очень долго – ведь после того переката, после тех пескарей, вернувшихся вдруг из детства, я действительно решился на самые невероятные путешествия.

Говорят, что любые знамена выцветают на солнце или линяют от частых дождей. Наверное, так в конце концов случилось и со мной… Но того самого переката на Протве уже не было. Теперь некогда чистейший перекат стал обычным бродом, разъезженным машинами и тракторами.

И разыскивать тех, прежних, пескарей среди размешанного колесами и гусеницами песка я не стал. Да и пескари, видимо, тут стали другими, а может быть, их уже и не осталось здесь. Может быть, они, устав бороться за свой перекат с колесами и гусеницами, покинули поле боя побежденными, но несдавшимися…

Не нашел я пескарей и на том москворецком перекате около Тучкова, где были осенние клены и прозрачные струи уже успевшей остыть воды… К этому времени вверху на реке устроили водохранилище, и река, не принимая больше очистительной бури весеннего половодья, стала зарастать травой.