Однажды ночью Ласка почувствовала сильную боль в животе.

Как назло, в это самое неподходящее время Лада и Липка вытащили свою соперницу из конуры. Не огрызаясь, Ласка заковыляла в хлев, хотела устроиться в укромном уголке, но сучки не оставили ее и там. Ласка — за огород, к сенной копне; не отставали Лада и Липка, то и дело хватали за ляжки. Тогда Ласка длинно заскулила — заплакала, призывая на помощь хозяина. Но хозяин не проснулся, не отогнал жестоких сучек. Было единственное спасение —- бежать в тайгу. От жилья без хозяина ни одна нормальная собака не убежит в тайгу ночью. Расчет оправдался: едва подступила плотная зубчатая стена леса, Лада и Липка повернули к дому.

Сделав большой крюк, Ласка выбежала на речную косу. Здесь когда-то она играла с Фараоном. И здесь ей предстояло ощениться. Собака пробралась к стволу разлапистой прибрежной ели и залегла. Пушистая хвоя шатром сомкнулась над нею.

II

Стылой апрельской ночью из норы, прогнув гибкое тело, вылезла рысь, самка. Она вдохнула полной грудью колюче-игольчатый воздух, и от долгого лежания, от слабости у нее закружилась голова. В норе осталось трое отощавших рысят. В материнских сосцах уже давно не было ни капли молока. Последняя добыча — длинноухий зайчишка-подросток, жилистый и невкусный, кончилась три дня назад. Кости его, с которыми сейчас играли рысята, были обглоданы с такой тщательностью, что совершенно потеряли вкус, как лежавший в норе лобастый булыжник. Отчего же тогда рысь не позаботилась о пище заблаговременно, и три дня кряду глодала безвкусные заячьи кости? Дело в том, что, возвращаясь с последней охоты, она еще издалека почуяла: что-то неладное творится там, возле норы.