Гассан встал, осмотрелся.

Он стоял на пологом хребте, покрытом цветущим лугом. От хребта спускались к степи крутые острые отроги. По одному из них конь и втащил джигита ночью на перевал. Между хребтами залегли черные пропасти. Внизу клубился мутный туман.

«Саламат говорил, — вспомнил джигит, — отсюда видно гнездо».

Он подошел к самому краю пропасти и стал осматривать скалистые отроги. В одной из скал было два темных углубления. Над верхним торчал камень. Джигит долго всматривался в него; наконец различил на нем черную фигуру сокола.

Сапсан сидел неподвижно, как вделанный в скалу, весь прямой и твердый.

«Где-нибудь рядом и гнездо», — решил джигит.

Сзади из травы выпорхнул жаворонок, запел и с песней стал подниматься в голубеющую высь.

Сапсан повернул за ним голову. И остался сидеть без движения.

С треском и хлопаньем сорвался под ним дикий голубь. Толчками помчался вверх мимо скалы, — так близко, что сокол шутя мог схватить его тут же, рядом со скалой, на которой сидел.

Но сапсан только проводил его глазами.

«Соседей не трогает, — подумал Гассан. — Голубь его видит и не боится».

Солнце взошло.

В темном углублении под камнем, где сидел сокол, что-то зашевелилось.

«Птенцы», — сообразил Гассан.

Сокол распустил крылья, широкой грудью подался вперед, вниз — и сорвался со скалы.

Косые крылья легко взнесли его над пропастью. Сделав в вышине две головокружительные мертвые петли, сапсан стремительно понесся над горами.

«Надо поспеть, пока не вернулся», — подумал Гассан.

Он смерил глазами пропасть, расстояние до скалы, высоту скалы до углубления, где гнездо, и улыбнулся. Теперь ему ясно было, почему Саламат сам не попробовал достать птенцов: до соколиного гнезда мог добраться только тот, кто не дорожит жизнью.