При этом он не спускал глаз с поворота тропы и с ужасом видел, как из-за камня медленно выступает черный ноздреватый нос, за ним блестящие красные глазки и широкий лоб зверя — без капли крови на лохматой шерсти.

Роковой медведь был неуязвим для метких пуль старого охотника.

Зверь — Киприяну казалось — только вырастал, башка становилась всё больше после каждого выстрела. И если в первый раз она высунулась на высоте сапог охотника, теперь она была на высоте его груди.

И в третий раз выстрелил Киприян — прямо в разинутую пасть зверя.

Это была последняя пуля: больше патронов не оставалось.

Страшный рев повторился.

Охотник обезумел. Не думая, что он делает, с пустым ружьем в руках, он двинулся вперед по тропе: сразу уж столкнуться с ужасным зверем — и конец.

Шагнув за поворот, он очутился лицом к лицу с медведем. И тут произошло такое, чего Киприян никак не ожидал: громадный зверь как-то испуганно хрюкнул, подался назад и задом, задом стал быстро пятиться по тропе.

Киприян наступал, не решаясь, однако, подойти слишком близко к оскаленным зубам медведя.

Тело зверя изгибалось, следуя каждому повороту тропинки. Киприян напирал и напирал.

Вдруг карниз стал шире. Медведь ловко извернулся, мелькнул куцым хвостиком и с необыкновенной быстротой пустился удирать, уже головой вперед.

Когда Киприян дошел до конца карниза, зверь уже исчез в темном кедраче. Шатаясь после пережитого страха, как пьяный, охотник спустился к подножию горы.

Там, на каменистом берегу речки, протекающей глубоко под карнизом, нашел он растерзанных, с пробитыми пулей башками своих трех медведей: рокового сорокового, и сорок первого, и сорок второго сразу. Первой по карнизу шла медведица. За ней — три медведя.

Только последний из них мог уйти пятясь, потому что сзади на него больше уж никто не напирал.