В воздухе беспрерывно порхали бело-серые пуночки – полярные воробьи, лапландские подорожники, кулички-тулесы, чернозобики. Трели, писк, щебетанье, гортанные крики – все слилось в неумолкаемый ни на секунду гомон, который, однако, не надоедал, а, напротив, ласкал ухо. Изредка пуночки садились на спину идущей медведицы, зарывались в густой шерсти и там, в тепле, дремали. Когда на открытой воде Кривошейка замечала стайки гаг, она охотилась. Неслышно погружалась в воду, оставив на поверхности лишь нос да глаза, медленно, без единого всплеска плыла к птицам. Метров за двадцать до живой добычи она так же бесшумно, без всплеска ныряла. Голова ее с открытыми глазами была устремлена вверх. Там, за слоем воды, покачивались зыбкие темные комки с движущимися красными перепончатыми лапками. С дельфиньим проворством и быстротою медведица выныривала под стаей, хватала лапами и зубами зазевавшихся, не успевших взлететь птиц, потом плыла с добычей к берегу и на косе неспешно лакомилась нежным мясом и потрохами.
Однажды, обогнув небольшую сопку на мшистой поляне, медведица увидела канадских журавлей с кирпично-красными клювами и ногами. Священные у северных народностей птицы танцевали. Они стояли по кругу, отступали, кланялись и, выбросив, как для взлета, крылья, перебирали длинными стройными ногами, изгибали тонкие шеи, затем соединялись в белоснежный айсберг и расходились вновь. Любое движение было полно отточенной грации, изящества. Танцуя, птицы переговаривались на своем гортанно-картавом языке.