Пернатых на острове осталось совсем мало, но зато появились тысячи моржей. Такого скопления исполинских клыкастых животных медведица ни разу не видела. Ржаво-коричневые, кирпичные, розовые, с налитыми кровью глазками, они лежали на каменистой косе вповалку и даже друг на друге, поводя толстыми вибриссами – усами, растущими из мясистой верхней губы. Мычание, рыки, визг, беспрестанное хлопанье ласт повздоривших самцов не умолкали ни на минуту. Животных донимали вши, спрятавшиеся в складках толстенной и твердой, как жесть, кожи, и они терлись телами о камни. За много миль лежбище издавало тяжелый, зловонный запах.

Медведица обошла моржей стороною. Однажды она по неопытности решила поохотиться на это клыкастое чудище и чуть было не поплатилась жизнью. Морж только с виду неповоротлив. В бою он неистов и дьявольски проворен; удар ласты страшен; поворот шеи – и опущенные бивни разят врага и сбоку, и сверху.

К концу сентября Кривошейка вышла к лагуне Дрем-Хед, узнала склон сопки, облюбованный ею для берлоги еще в первый приход на остров. Она не была в одиночестве. Именно на этой сопке решили залечь десятка два беременных самок. Медведицы рыли в плотно утрамбованном ветрами снегу берлоги и не обращали друг на друга ни малейшего внимания.

Истощение не грозило Кривошейке. Она нагуляла вдоволь жиру; на спине и огузке жировой слой был толщиною в десять сантиметров. Пять долгих полярных месяцев он будет «кормить» самку, наполнять сосцы густым, как сметана, молоком. Кроме того, прежде чем приняться за устройство берлоги, медведица раскопала на берегу занесенные снегом водоросли и стала с отвращением пожирать их. Через некоторое время жестокий понос очистил желудок, промыл кишечник. Затем наелась мха. Мох, напротив, вызвал запор. Потом добыла три нерпы и до отвала нажралась нежного тюленьего жира. Ее желудок вместил килограммов семьдесят, не меньше. С трудом поднявшись на склон сопки, она начала копать зимнее убежище.