Что-то заставило Кривошейку круто свернуть в сторону. Она пошла медленнее, пригнув голову и шумно нюхая расширенными ноздрями воздух.

Возле снежного бугорка медведица остановилась, быстро раскопала, раскидала его задними лапами.

В пещерке, рядом с лазом, лежал новорожденный нерпенок, покрытый нежной серебристой шерсткой. Ледяную колыбель ему по-крысиному выгрызла зубами мать. Малыш еще не умел плавать, тонул и некоторое время должен был лежать здесь; изредка из лаза появлялась нерпиха, чтобы покормить детеныша.

Нерпенок – всегда желанное медвежье лакомство. Да слишком мал он, чтобы насытить громадного зверя. Тогда Кривошейка столкнула нерпенка в воду. Захлебываясь, тот отчаянно завизжал, забил ластами. На помощь немедленно приплыла мать. Вот на это и рассчитывала медведица. Поддерживая детеныша передними ластами, нерпа попыталась вытолкнуть его наружу, в пещерку. Медведь ухватил лапами сразу и мать, и детеныша, рывком извлек их из лаза. Нерпенок сразу испустил дух, а нерпиха была жива и запрыгала по снегу, пытаясь пробиться к единственному спасению – лазу. Медведица же забавлялась с ней, как кот с пойманным мышонком: подпускала почти вплотную к лунке, потом отбрасывала лапой далеко в сторону, вновь подпускала и опять отбрасывала. Когда ей надоело развлекаться таким образом, она прикончила нерпу ударом лапы…… На моржа Кривошейку навела белая чайка. Зверь плавал в полынье кругами. Изредка он, показав толстенный зад, вертикально уходил на восьмидесятиметровую глубину и пропахивал бивнями дно, отыскивая рачков, звезд и ежей. Это был старый, предпочитавший полное одиночество самец, антохпак, как зовут его эскимосы, с морщинистой, в шишковатых наростах ржаво-коричневой шкурой и сильно сточенными бивнями. Каждые десять минут он выныривал, издавал громкое долгое мычание и фырканье, жадно хватал раскрытой пастью воздух.