Виктор опустился рядом с останками и застонал.

У мужиков заходили желваки. В темноте этого не было видно, но мы по чувствовали.

Похоронив Ханю и забрав трупы собак, мы вернулись в лагерь. На ближайших к «сакле» деревьях были оставлены зарубки: на одном – три, на другом – одна. В разведенном боевиками громадном костре горели принесённые туши людоедов. Вокруг костра, освещённые его пламенем, бубня какую-то мелодию, двигались, притоптывая, вооружённые люди. Это был жуткий танец, сопровождавшийся грохотом автоматных очередей в небо.

В эту ночь всем не спалось.

Боевики принесли мясо, но никто из нас, кроме Серого, не притронулся к нему. «Настоящий полковник» остановил Виктора, открывающего третью бутылку водки.

– остынь! Этим ты не поможешь. Не хватало нам ещё твоей смерти.

– Да пошёл ты! – крикнул Виктор и с какой-то нечеловеческой силой вогнал охотничий нож по самую рукоятку.

Потом посидел, передёрнулся и неожиданно заплакал навзрыд:

– Ты ведь знаешь, что у меня нет детей. Он мне был как сын!

Лютый подошёл, навалился сзади, обхватил его голову и как-то жалобно произнёс:

– Прости меня…

Виктор, лежа на столе, всё плакал и плакал, затем затих – водка взяла своё, и он заснул.

Пальба у костра всё продолжалась, в воздухе стоял запах палёной шерсти, горелого мяса и костей…

Настало утро.

На зарубках выступила смола, будто природа оплакивала безысходность ситуации, созданной людьми.

Привели Николая. Он уже был в курсе случившегося. Коротко спросил:

– Где Виктор?

Ему показали спящего. Николай сел на край нар, вытер влажным полотенцем разводы грязи на его лице. Виктор не просыпался. После водки, снявшей стресс, он проспал около полутора суток.