У Екимыча и глаза было сразу разгорелись, потому что тачать всякую обнову-сбрую он очень любил, умел, но чем дальше я объяснял свою затею, тем больше на его лице появлялось сомнения. А под конец он и рукой отмахнулся:

— Заругается Пургин и не примет…

— Почему?

— Да потому что уж он такой! Для себя, а стало быть, и для своего коня не возьмет ничего.

И Екимыч вдруг насмешливо прищурился:

— Ая-яй! Подмазаться, значит, желаешь?

— Ну что ты… — смутился я, а Екимыч усмехнулся еще ехидней и, стукнув меня согнутым пальцем, по лбу, объяснил:

— Настоящую дружбу не купишь ни за какую серебряную узду. Да и зачем тебе к Пургину лезть, ты еще вон какой карапет и ни капли нашего председателя не знаешь…

Что верно, то верно. Жил я тут с самой весны, а вот Пургина видывал всякий раз только издали.

И если Екимыч его лишь расхваливал, то тетушка моя Астя в своих рассуждениях о председателе любила подчеркивать, что Пургин ко всему прочему еще и ужасно строг.

Более того, если я в чем оскандалюсь, так тетушка меня Пургиным-то еще и припугнет:

— Добьешься… Председателю на тебя нажалуюсь!

Но в тетушкины стращания я по-прежнему не верил, а вот то, что Пургин для меня, для мальчонки, был почти недосягаем, так это уж так.

Пургин и по деревне-то по нашей чаще всего не проходил, а прямо-таки пролетал!

Носил его на себе черный мерин Воронко — тот самый, для которого я и придумал было серебряную узду.

Могучий, норовистый, для всех других даже страшноватый — слушался он Пургина, как верный пес. Пургин, если по пути приходилось завертывать в колхозную контору, то и поводьев с гривастой шеи Воронка не скидывал, ни к палисаду, ни к перилам крыльца его не привязывал. И, тем не менее, стоял Воронко под шумными березами как вкопанный, терпеливо дожидался того момента, когда хозяин опять вспрыгнет в седло и они вновь помчатся на луга или в поля.