– Опять пришёл и залез! Андрей, что за наказание? На двор, сейчас же на двор!

Я притворялась, и ребята прекрасно это понимали. Даже Лёля. Она нашёптывала матери в кухне:

– Они его вечером тихонько впускают. Нарочно. И ОНА тоже! (ОНА – это я.)

– Безобразие! Ещё культурные, москвичи!.. Увижу хоть раз собаку, в райсовет с жалобой пойду. Тоже мне эвакуированные… – шипела Александра Николаевна.

Конечно, не все жильцы в доме относились к Тобику плохо, некоторые даже приносили ему остатки еды. Но наша хозяйка…

А ведь Тобик ничем ей особенно не мешал.

Рона и Андрейка подтирали за ним малейшие следы. За всю зиму он ни разу не высунулся из нашей комнатушки, не тявкнул. Он был так благодарен за приют, за ласку! Для него еда значила меньше. Лежать в тепле – и на том спасибо. А уж если покормят…

Тобик ел всегда деликатно, не спеша, не чавкая, и при этом без устали крутил хвостом. Именно крутил, хвост совершал аккуратные, ровные круги… Лежал ли Тобик у батареи или спрятавшись под кровать, стоило кому-нибудь из нас произнести слова: пёс, собака, Тобик или просто «наш», – хвост сразу приходил в движение. Роночка уверяла, что «Тобик улыбается хвостом». Что ж, по-своему она была права! Он похорошел у нас от тепла или оттого, что чувствовал дом. Три чёрные точки на морде победно блестели, шерсть залоснилась, стала гуще.

Всё равно Александра Николаевна ненавидела Тобика!

Собаки безошибочно чувствуют, кто их любит, кто нет и кто их боится.

Рону или её отца, если тому случалось зайти к нам за газетой, Тобик всегда приветствовал стуком хвоста. Александру Николаевну, даже звук её шлёпанцев, не переносил. Он знал: ни лаять, ни ворчать нельзя. Он просто весь подбирался, настораживался, прижимаясь к полу. И Лёлю не любил, хотя ни разу не сделал попытки огрызнуться на неё. Трусишка Лёля, если ей случалось увидеть исчезавший за входной дверью хвост, поднимала такой визг, что Тобик стремглав удирал.