«Что случилось? Зачем вытащили это?»

А потом пришло и памятное утро.

Стояли уже первые апрельские дни. На солнце буйная капель лила с крыш, с подоконников… В парке снег стал такой рыхлый, что ребятишки проваливались в сугробы по пояс. Свежий, сырой, пряный ветер рябил на подсыхающем асфальте у дома лужи. Горластые воробьи кричали в чёрных сучьях деревьев.

Чтобы снова приучить Тобика к землянке – это была просто заваленная ржавым железом и разным хламом яма возле бомбоубежища, – Рона с Андрейкой уже несколько вечеров заманивали туда пса какой-нибудь едой и запирали на замок. Александр Николаевич сдержал слово: он прибил к врытым над ямой столбам дощатую дверку с кольцами. Ключ Рона и Андрейка уносили домой, утром перед школой выпускали узника, и он гулял по парку или во дворе до вечера.

В последнее утро Андрейка уже не пошёл в школу, Рона пошла. За нами должен был заехать заводской грузовик, он сдавал на станции какой-то груз.

Тобик всё утро бродил за Андрейкой по пятам, сильно встревоженный. Свой багаж мы заранее снесли вниз. Тобик то садился у чемодана рядом с Андрейкой, то беспокойно трусил за мной к воротам, заглядывая в глаза. Грузовик опаздывал, я волновалась.

Во дворе собрались несколько ребят, кое-кто из соседей. Вышла и Лёля, в красной плюшевой шубке похожая на снегурочку.

– Андрей, пожалуй, лучше запереть Тобика. Как бы не побежал за машиной, – сказала я. – Прощайся с ним. Ну же, Андрюша!

Сын держался мужественно. Он сбегал наверх за ключом, грустно погладил и приласкал Тобика, позвал к землянке и, сдерживая слёзы, щёлкнул замком.

Тобик сразу стал рваться, царапать дверку, выть. Ребятишки, столпившиеся вокруг, переговаривались:

– Как уедете, почует и замолчит.

– Да, замолчит… У нас тоже собака была. Папка на пароходе поплыл, а она по берегу за ним бежала. Километров сто…

– Скажешь… Её дядя Володя аж в самой Казани у пристани видел! Так и не вернулась больше.