Но лес читался трудно, как книга, написанная на чужом языке: без компаса и карт был он непроходимее самого туманного моря. Стоял он молчаливо, насуплено, глухо-вековечный свидетель, ни о ком не дающий показаний.

Иван вдруг остановился и зашарил ладонями по всем карманам.

– Патроны посеял? – хмуро спросил Шмелев.

Иван тяжело вздохнул.

– Нет, слона потерял. Эх, не будет теперь счастья,– буркнул он, продолжая обшаривать карманы бушлата.

Капитан-лейтенант только покачал забинтованной головой, а Егор Силов мрачновато вспомнил старую песню:

– Н-да, потеряла я колечко, потеряла я любовь. Ну, не убивайся, старшина,– в пути легче будет… раз у тебя такое счастье, что его на слоне возят…

Первым свалился Шмелев. Шепотом ругаясь, тут же поднялся, сделал ровно четыре шага и, смущенно усмехнувшись, сел в сырой кудреватый мох.

Только оглянувшись на капитан-лейтенанта, Иван по-настоящему почувствовал и свою каменную усталость. Все тело, мускулы, мышцы, даже кости, казалось, были отравлены ею.

Джалагания подошел к командиру и, зачем-то пощупав мох и траву прикладом винтовки, точно сломившись в поясе, сел рядом.

– Ну, в дрейф так в дрейф, – с деланной беспечностью бросил Силов и растянулся на животе возле Шмелева, положив скрещенные руки на винтовку, а поверх рук – осторожно, будто до краев переполненный сосуд – сразу потянувшуюся к земле голову.

– Не выгребаете, товарищ капитан-лейтенант? – напряженным шепотом спросил Иван.

– Не выгребаю, товарищ Корнев…

– Ну… Так на себе понесем… – упрямо, хотя и не особенно уверенно, сказал Иван, пересиливая соблазн опуститься на прохладный мох рядом с остальными.

– На себе понесешь? Да во мне восемьдесят кило, голова ты садовая,– слабо усмехнулся капитан-лейтенант.