К тому времени, когда мы приехали в Саскатун, Эрон и его лодка уже не один год были постоянным объектом насмешек. Стоило упомянуть название лодки, и этого оказывалось достаточно, чтобы вызвать хихикание в пивных барах, даже у тех, кто успел посмеяться над этой самой шуткой сотни раз. То, что Эрон решил назвать свое детище «Лысуха», наперекор мнению толпы, было очень характерно.

– А что тут такого? – бывало, кричал он своим пронзительным и жалобным голосом. – Лысуха – очень красивая птица. Знает, когда надо нырнуть. Знает, когда плыть. Почти не умеет летать? А кому, черт побери, надо, чтобы лодка летала?

Речь Эрона была почти такой же грубой, как и его плотницкие работы, которые получались очень топорными. Он трудился над своим судном с беспредельным напряжением, но почти при полном отсутствии знаний и умения. Терпеливым он тоже не был, а терпение – очень важное достоинство в судостроителе. Как и можно было ожидать, те, кому позволялось присутствовать при постройке, дали лодке другое имя. Они называли ее «Принцесса на шпаклевке».

Название это было довольно метким. Лишь очень немногие доски обшивки плотно прилегали к соседним, разве что по воле случая. Говорили, что в годы постройки «Лысухи» лавка скобяных изделий Блэндинга, где Эрон делал закупки, получала большую часть прибыли от продажи замазки для шпаклевки щелей.

Когда мой папа и Эрон встретились, постройка «Лысухи» уже достигла того предела завершенности, который ей, по-видимому, вообще не суждено было превзойти. При длине в двадцать четыре фута она имела плоское днище, а обводы корпуса были такими же жесткими и нескладными, как у портовой шаланды; к тому же корпус судна имел перегиб еще до того, как оно покинуло строительное ложе. При постройке использовались железные болты, которые начали ржаветь еще до спуска лодки на воду. Щели и швы в ее корпусе могли проглатывать по галлону шпаклевки в день, причем на следующее утро шпаклевку уже не удавалось обнаружить.