— Ко мне! — командует пограничник. Собака оставляет меня. — Ты что, сдурел? — Это он говорит уже мне.

В его голосе почему-то нет злости. Я поднимаюсь медленно. Как побитый. Стряхиваю сырой песок, налипший к штанам. Я уже не плачу. Ветер высушил слезы и стянул на лице кожу.

— Отдай мне собаку, ты все равно убьешь ее, — говорю я и не узнаю своего голоса. — Я буду ее кормить.

— Не имею права. Приказ.

Опять к горлу подступает горечь. Она душит меня. Я не могу говорить. Где-то совсем близко от берега вздохнул дельфин. Я тоже пытаюсь вздохнуть. Не могу. Нет дыхания.

— Если собаку убьют, я брошусь со скалы, — говорю я.

— Зачем?

— Брошусь!

— Я бы дал тебе собаку. Но я должен привести ее к ветеринару. — Тут он смотрит на меня долго, внимательно и, словно искру, бросает мысль: — Может быть, ветеринар…

Я подхватываю эту искру на лету:

— Если он отдаст мне собаку, я буду каждую неделю мыть полы в лечебнице.

Сам не знаю почему подумал о полах. Отроду не мыл полов. Но, видимо, в такие минуты люди не думают об умении, неудобствах, трудностях. Главное — не дать погаснуть искре.

— Если он подпишет акт, что собаку принял… — говорит солдат.

— У нас дома есть сарай. Можно жить в сарае, там и зимой не холодно, — говорю я.

— Ей еды немного надо. Она старая. Похлебка, хлеб, — подхватывает солдат.

— Она не будет голодной, — продолжаю я.

— Думаю, уговорим ветеринара… — Солдат немного повеселел. — Если ее убьют, я и сам изведусь.

Сейчас я слышу голос пограничника таким, как теперь. Теперь все другое. И тот стриженый черт годится мне в сыновья. Я его принимаю как сына: во мне бьется его кровь.

Я хорошо помню, как мы шли втроем по берегу и как на мокром укатанном песке оставались трефовые следы собаки. Они превращались в маленькие озерца, волна посильнее стирала их, они возникали снова. Неужели их не будет совсем?