Все это случилось в конце третьей недели со дня рождения Бари. Ему пошел уже восемнадцатый день, когда Серая Волчица позволила Казану впервые увидеть своего сына. Если бы не слепота и не память о том дне на Солнечной скале, когда рысь выцарапала ей глаза, то она вынянчила бы своего Бари на открытом воздухе, и его ножки к этому времени стояли бы крепче. Он знал бы теперь и о солнце, и о луне, и о звездах; ему были бы знакомы и молнии, и раскаты грома. Но, к сожалению, ему ничего не оставалось делать в этой темной берлоге под валежником, кроме как ползать во мраке и лизать своим тоненьким розовым язычком валявшиеся вокруг обглоданные кости. Несколько раз она оставляла его одного. Он слышал, как уходила и приходила мать, и почти всегда в таких случаях, точно эхо, до него доносился Казана. И он ни разу не испытывал сильного желания побежать за матерью до того самого дня, когда вдруг почувствовал на себе ласковое прикосновение холодного языка Казана. В эти-то удивительные минуты природа и принялась за свою работу. До сей поры все его инстинкты в нем еще дремали. Но когда Казан ушел, оставив их в темноте одних, то Бари визгом попросил его вернуться обратно, как это делал всегда, когда уходила от него мать.
Солнце как раз стояло над лесом, когда час или два спустя после ухода Казана Серая Волчица выползла наружу. Между гнездом Бари и краем кучи бурелома было целых сорок футов, и все это пространство было загромождено свалившимся и изломанным лесом, через который не проникал в берлогу ни малейший свет.