И именно тогда, когда зима держала этот дикий край в своих жестких тисках, Лилиан простаивала немало времени в напряженном ожидании у входа в хижину. Она стояла с непокрытой головой, залитая лунным светом, не замечая предательских уколов минусовой температуры, стояла очень тихо, прислушиваясь, не шуршат ли по льду мягкие канадские лыжи-снегоступы, не слышится ли тяжелая поступь верховой лошади, ломающей мерзлую корку на снегу, стояла с немым вопросом на губах: «Почему их нет до сих пор? Что держит их в снегах в этот ночной час?»

Здесь, в этом краю, который сейчас, на моих глазах, пре вращался в обуглившееся, дымящееся пепелище, нам предстояло пережить немало минут мрачного отчаяния, когда, казалось, катастрофически рушились все наши надежды. И здесь же нам предстояло насладиться благодатными мгновениями невыразимого счастья и удовлетворения достигнутым, когда усилия, наконец, начинали приносить плоды.

Это был Мелдрам-Крик — ручей, куда в те времена, когда бабушка Лилиан — индианка — была ребенком, приходили уто лять жажду стада оленей, где шлепали своими хвостами бобры, а форель выскакивала из воды в погоне за мухами, где тысячи уток и гусей копошились среди прибрежных зарослей. Но теперь вода застоялась, а кое-где и вовсе исчезла. Огонь сметал лес с лица земли, деревья уже были мертвы, и, наблюдая с безопасной точки на холме за агонией всего окружающего, я думал лишь о том, что этот край умирает, и что нет никого, кто мог бы его спасти.

Этот ручей или, вернее, его истоки я впервые увидел в конце весны 1922 года, и только осенью 1926 года я побывал в том месте, где он впадает в реку Фрейзер

Я ехал на шестилетнем пегом мерине, глуповатом и смирном на вид, но коварном, как тонкий лед на реке.