Чего они только со мной не вытворяли! Усядешься, бывало, наблюдать, а они окружат со всех сторон, смотрят жалобно, похрюкивают нежно вполголоса (у ворон ведь штук пятьдесят разных видов карканья описано); почти воркуют, как голубки, а сами затаят замысел и ждут момента…
Потом спохватываешься, а все, поздно уже: карандаши и ластики растащены и попрятаны по углам вольеры, шнурки на кедах развязаны или затянуты мертвыми узлами, на плече или на журнале наблюдений бессовестная клякса (вроде как не по злобе, по молодости, мол, простодушно капнули… А наверняка специально кто‑нибудь целился…).
Кшикнешь на них (разогнать‑то нельзя ― научный эксперимент), а они опять уже сидят вокруг, моргают своими невинными черно–синими глазами… А там уж их и опять кормить пора, распихивая пальцами кусочки мяса в двадцать ненасытно раззявленных, предсмертно–истошно орущих ртов среди хлопающих крыльев…
Орнитология… Смех смехом, а более наглядного примера практических орнитологических проблем я вам, ребята, и не найду. Поэтому изучать ворон в частности и всех птиц вообще ― дело очень важное.
Вон орнитолог Константинопольский как своих студентов–аспирантов выведет на учеты, расставит по наблюдательным постам, так потом расхаживает с профессорским видом, в очках и с бородой (он и вправду ― профессор в очках и с бородой) и кидается коршуном на дотошных московских пенсионеров, требующих разъяснить, по какому такому праву стоит студент с блокнотом около помойки и записывает?
А орнитолог Константинопольский тут как тут: мол, в чем дело, товарищи?! Отойдите! Вы саботируете советскую науку! Люди важным делом заняты! Ворон считают…
Сердятся бабуси, недоумевают ветераны с авоськами; сетуют на беспредел; мол, при Сталине такого не бывало…
Что?.. Да, и я считал… Слушай, Морковкин… будь другом, не отвлекай меня, пожалуйста, мы уже почти закончили… Ну, конечно, сможешь ее вынуть из портфеля, не век же ей там сидеть… Что?.. Вот тогда мы все вместе и посмотрим, что она умеет…