Слой дыма навис над глубокомысленным молчанием. В брюхе печки забурчала сосновая чурка. Индианки перешептывались на своем говоре, одна из них пощупала мою куртку. Первым нарушил молчание белый пастух, но вскоре я ушел, почувствовав, что перекрестный допрос грозит затянуться.

— Как бы тебе не застрять на этой дороге, — напутствовал он меня, когда я направился к выходу.

— Да-а, — протянул другой. — Последний, кто туда поехал, так и не вернулся.

В конце концов я все-таки добрался до фермы Рудина, до которой, как выяснилось, оставалось от силы шесть километров, и заночевал там. Я был до краев полон лосиным мясом, чаем и домашним хлебом, но не мог успокоиться. Дважды я поднимался с постели поглядеть на небо. Больше всего я боялся, что дом Рудина занесет снегом и придется зимовать в этих глухих местах.

Ранним утром на следующий день я увидел, что небо недолго продержится чистым. Я попал в суровые и мрачные места. Но мне все же хотелось напоследок отведать кофе этого чудотворца, который, по слухам, подавал его с нью-йоркскими сливками, а заодно проверить его мехоторговую отчетность.

Рудин спросил, не подброшу ли я в Кенель одного клускусского индейца, некоего Тома Баптиста, который едет к жене в больницу. Прежде чем согласиться, я не без опаски присматривался к Тому. Когда мы допили кофе, Том сказал:

— Пошел снег на Горе. Большой снег. Лучше отрываемся отсюда, быстро!

Через Гору мы покатили во весь опор, и я чувствовал, что наша машина последняя на этой дороге в нынешнем году, точнее, в ближайшие шесть месяцев. Большую часть пути Том молчал. На нем был армейский китель с боевыми медалями: он только что демобилизовался. Как часто бывает, возврат к жизни, которую он покинул мальчиком, сопровождался неурядицами и внутренним разладом.