Третьим был старый белый пес. Его терпели в память об умершем отце: дома он только спал, проводя остальное время во дворе или коридоре.
Когда его оставили, уехав на машине, он не гнался, не лаял.
— Видишь, — сказал мужчина. — Не очень-то мы ему нужны.
— Может, его подберет хороший человек, — ответила жена.
4
Когда подожгли дом, щенок дремал. Он слышал шаги парней, несших канистру, и сквозь сон повилял им хвостом.
Это был толстый щенок. Пестрый. Он не имел имени: хозяин звал его просто Щен.
Он был сыт: последний уезжающий вынул из холодильника кусок языковой колбасы. И пока рабочие поднимали холодильник на машину, его владелец ходил по двору и смотрел, кому отдать колбасу. К нему-то и стал подползать, повизгивая, щенок.
Он был в пыли, с мокрыми дорожками у глаз.
Уезжающий сунул колбасу щенку. И был рад — не пропала.
— Ты бы собаку не бросал, хозяин, — сказал грузчик. — Нехорошо.
— Не моя она, — ответил тот. — Чужая.
Машина ушла, рыча и пуская газы, а щенок ел очень вкусную колбасу. Но он не доел — послышался ужасный грохот. Это пришел и начал работу бульдозер.
Щенок убежал в палисадник и сидел под кленом. Около стояли два парня лет по пятнадцати с волосами до плеч. Они курили, сплевывая, лениво переговариваясь о том, как надо ломать старые дома и на каком по счету толчке этот дом упадет.
— Румпель, — говорил один. — Спорю! Двадцать первый толчок свалит с ног эту халупу.
— Нет, Толик, десятый, — сказал носатый Володька по прозвищу Румпель.
К ним подошли двое Сережек — Окатов и Кутин.
— Даю три бумажки, если на двадцать четвертом толчке, — предлагал Окатов. Но с ним не спорили, боялись: чужие деньги он брал, а отдавать свои не торопился. А если попросить, молчал и странно улыбался.