Что касается щенков, то я помню их целым выводком, и только одного из них – отдельно. В отличие от щенков Леди и Бродяги из уже упоминавшегося мультфильма, трое из которых были похожи на Леди, а трое – на Бродягу, щенки Моппет и Бью походили сразу на обоих родителей. Все они были черными. У большинства имелись белые пятнышки на шее. У некоторых был один или два беленьких «носочка». Каждый имел длинный хвост и маленькие висячие гладкошерстные уши. Но все они были очень милыми. Родители каждый день говорили мне: «Не привыкай к ним. Не привыкай». Но, конечно же, я к ним привыкла и, когда пришло время расставаться, очень страдала.

Тогда я впервые увидела пример собачьего материнства. Оно не было похоже на материнство, с которым я столкнулась позже, спустя пятнадцать лет, когда родились щенки Деллы, суки датского дога. Пожалуй, Моппет отнеслась к материнству как к чему-то неестественному и несерьезному. Она просто делала то, что должна была делать – кормила щенков, вылизывала их, следила за ними. Но делала это без особой, всепоглощающей страсти, какая иногда возникает у некоторых матерей.

Моппет была не такой. Мне не нужно было оттаскивать ее от щенков, чтобы она вышла на улицу и немного отдохнула. Она сама была рада сделать перерыв и ненадолго покинуть малюток. Когда мы возвращались с улицы, Моппет не бежала стремглав к щенкам, которые находились на кухне. Она останавливалась возле кошки. Она заглядывала под обеденный стол проверить, нет ли там салфетки, которую нужно порвать. Она окидывала взглядом гостиную, ища свой мячик или еще какую-то игрушку, которой играла раньше, когда у нее не было щенков. В конце концов, кто-нибудь из малышей начинал пищать, тогда Моппет с неохотой возвращалась к своим детям и приступала к исполнению материнского долга.

Потом у щенков начали резаться маленькие острые зубки, и настали дни их отлучения. Так как Моппет не нравилась боль, она придумала, как поступить. Следующим утром – я помню это очень четко – она просто прыгнула на стул, щенки начали тявкать, как сумасшедшие, но потом поняли, что «буфет закрыт». Этот акт разрыва отношений сопровождался взглядом в мою сторону, который, казалось, говорил: «Позволь мне довести дело до конца, и я снова буду с тобой». Она была готова снова быть моим компаньоном, была готова делать то, что делала я, идти туда, куда шла я.