Разорванные губы у Шурика скоро заросли, с отсутствием одного клыка он давно свыкся, но что такое карабин, запомнил на всю жизнь. Он и сейчас еще холодел, когда кто-нибудь случайно поводил стволом в его сторону. Через несколько лет у него заболел один нижний резец, потом он почернел и выкрошился. Остальные зубы были все на месте и хотя с годами потеряли былую белизну и притупились, но в челюстях сидели прочно.

Когда в конце зимы первый красно-перламутровый луч пробивался в узкую щель между заторошенным морем и низкими клубящимися тучами, Шурик обходил дозором свои владения, каждый раз поражаясь их обширности и довольный тем, что за долгую полярную ночь в них никто не поселился без его ведома. Это была его Земля. Единственно, кто не признавал власти и прав Шурика, так это белые медведи. Они были так огромны и так сильны, что не боялись даже человека с карабином.

О присутствии медведя на станции Шурик оповещал раньше всех других собак. Шерсть у него поднималась дыбом, и весь он наливался злой энергией, когда до его чутких ноздрей долетал запах врага. Это была давняя, многолетняя война… Шурик давно усвоил, что осенью медведи идут через остров в одном направлении, а весной, как правило, в обратном. Впрочем, появлялись они круглый год, но чаще всего именно осенью и весной.

Лишь за первые полгода зимовки я видел около десятка медведей и примерно еще столько же за остальные полтора года. Не думаю (не хочется так думать), что медведи в Арктике быстро исчезают. Скорее всего у нашего острова стало меньше тюленей, их любимого лакомства. Ну а раньше каждый отзимовавший увозил с собой шкуру белого медведя и ожерелье матово-блестящих клыков.