В начале моей зимовки при трагических обстоятельствах погибла медведица, от которой остались два крохотных медвежонка. Полярник, который взял их себе, жил на отшибе в небольшом домике, до самой крыши занесенном снегом. Шурик несколько дней лежал у этого балка, ничего не ел, ни на кого не обращал внимания. Он решал, как вести себя с медвежатами. Все-таки это были медведи — уж их-то запах ни с каким иным он никогда не спутает, — а значит, опасны для человека и для него. И в то же время они были такими мальками, что Шурик легко мог перекусить им хребет. Медвежата беззаботно возились на солнце, на заду съезжая с заструг, вели себя очень мирно и озлоблялись только тогда, когда им давали пищу. Каждый раз они проводили короткую, но яростную схватку за первенство у сковороды, потом, вылизав ее до блеска, еще раз задавали друг другу трепку и только после этого успокаивались, засыпая рядышком в ящике из-под консервов.

Что решил Шурик — никто не знает, но он ушел от балка и никогда не появлялся поблизости, пока там жили медвежата.

А приемыши наши тем временем росли. Пришлось сделать им клеть, которую они не раз взламывали и уходили в море. Но голод не тетка, и через день-два они возвращались. Мокрые, злые и голодные. Мы хотели продержать их до навигации, чтобы на судне отправить в дар какому-нибудь зоопарку. Но этой затее не суждено было сбыться.

Как-то летом, когда медвежата вновь слонялись по станции, на них набрела старая упитанная медведица. Она обнюхала их, рявкнула в нашу сторону и повела медвежат за собой. Буяны наши сразу присмирели и покорно закосолапили следом.

Когда лед кончился, медведица одним шлепком сбросила малышей в воду, и они поплыли к виднеющимся у горизонта островам: впереди большая точка — голова медведицы, и рядом две маленькие — медвежат.