Но Сиена ходил среди своих людей, молчаливый и равнодушный к остальным, не покидая окрестностей селения своего врага.

– Сильный в плену у слабого,– говорили о нем.– Великий Раб, который когда-нибудь освободит свой народ и будет вождем могучего племени.

Однажды поздней осенью Сиена, размышляя, сидел в сумерках у порога шалаша Эмы. Никто из тех, кто приближался к нему в этот вечер, не нарушал речью его покоя. Снова Сиена слушал голоса ветра, молчавшие долгое время. Эго был северный ветер; он хлестал ели и стонал в темных соснах. Его холодное дыхание возвещало Сиене приближение зимы, и ему чудились в нем голоса, призывающие туда, далеко на север.

В темноте, когда селение спало, Сиена не спускал глаз с севера. И он увидел, как золотой столб, похожий на огромную стрелу и быстрый как она, взметнулся к зениту.

– Наза! – прошептал он,– Сиена видит.

Потом изменчивое северное сияние расцвело золотыми и серебряными полосами, лучами, розовыми, как перламутр раковины, цвета опала и пламенного солнечного заката; это были символы жизни Сиены с того момента, когда в реве бурной Атабаски расслышал он свое имя, до того еще далекого часа, когда он простится со своим великим народом и уйдет навсегда в обитель ветров.

Семь ночей Сиена бодрствовал в темноте, и на седьмую ночь, когда на севере погасли золотой огонь и серебряное сияние, он пошел от шалаша к шалашу, будя своих людей.

– Когда люди Сиены услышат звук выстрела, пусть они громко кричат: «Сиена убивает Барому! Сиена убивает Барому!»

Бесшумными шагами Сиена шел по селению, пока, наконец, не достиг хижины Баромы. Войдя, он нащупал в темноте рога оленя и снял стреляющую палку. На улице он выстрелил в воздух.

Подобно гремящей ракете, выстрел прорвал тишину ночи и эхом отозвался с утесов. Когда эхо замолкло вдали, Сиена издал победный клич воина, и во второй раз его враги услышали этот ужасный, протяжный звук.