Семья мистера Генри погибла в результате какого-то ужасного события. Он никогда об этом не говорил, но по некоторым намекам я догадался, что его жену и детей убили во время одного из вооруженных налетов. Этот страшный удар, по-видимому, и стал причиной замкнутости и суровости мистера Генри. Вероятно, он даже не замечал, насколько бывал резок с окружающими, оставаясь в глубине души добрым и мягким.

Мне не раз доводилось видеть, как у него навертывались слезы на глаза, когда я рассказывал ему о родине и соотечественниках, к которым я был и остаюсь привязан всем сердцем.

Долгое время я не мог понять, почему этот старый человек проявлял столь живой интерес именно ко мне, юноше, да еще иностранцу, пока однажды это не прояснилось само собой.

Однажды он пригласил меня в гости. Никто до этого не удостаивался такой чести, и я вдруг решил повременить с визитом. Мистеру Генри очень не понравилось, что я не сразу воспользовался приглашением. До сих пор я помню его рассерженное лицо, когда я наконец зашел к нему, и тон, с каким он обратился ко мне, не ответив на приветствие:

— Где же это вы вчера были, сэр?

— Дома.

— Не морочьте мне голову!

— Я говорю правду, мистер Генри!

— Юноши, вроде вас, не сидят на месте, а суют свой нос куда угодно, только не туда, куда следует.

— Скажите на милость, где ж мне следовало быть?

— Здесь, у меня. Понятно? Я давно собирался спросить вас кое о чем.

— Что же не спросили раньше?

— А вот представьте себе, раньше не было желания.

— Ну, а теперь?

— Не знаю, может быть, оно сегодня появится.

— Ну что ж, готов ответить на любой ваш вопрос, — воскликнул я, устраиваясь на верстаке, за которым он работал.

Мистер Генри удивленно взглянул на меня, укоризненно качая головой:

— Довольно дерзкое начало! Не в моих правилах спрашивать соизволения у гринхорна!