— Ага, и в придачу — нечистую совесть.

Он непонимающе посмотрел на меня.

— Совесть? О чем вы говорите?

— Вы считаете, что убийца может иметь чистую совесть?

— О, Господи! Уж не хотите ли вы сказать, что я убийца?

— Пока еще нет.

— Выходит, я стану им?

— Да, ибо содействие убийству — такое же преступление, как и само убийство.

— Прикусите язык! Я не собираюсь содействовать никакому убийству. Что вы плетете?

— Конечно, это будет не одно убийство, а целая бойня.

— То есть? Я совершенно отказываюсь вас понимать.

— Если вы сделаете многозарядную винтовку на двадцать пять выстрелов и она попадет в руки первого встречного подлеца, то в прериях, каньонах и лесах начнется страшная бойня. Бедняг индейцев начнут Стрелять как бешеных койотов, и через несколько лет не останется ни одного краснокожего. Вы готовы взять этот грех на душу?

Генри угрюмо молчал.

— Если каждый сможет приобрести такую винтовку, вы и вправду скоро станете миллионером, но бизоны и мустанги будут окончательно уничтожены, а вместе с ними и другие животные, необходимые для жизни краснокожих. Сотни и тысячи любителей пострелять вооружатся вашими штуцерами и ринутся на Дикий Запад. Кровь людей и зверей польется рекой, и вскоре окрестности по ту и другую сторону Скалистых гор опустеют, не останется ни одного живого существа.

— Проклятие! — вскричал он. — Вы действительно приехали сюда из Европы?

— Да.

— А до этого никогда не бывали в наших краях?

— Нет.

— И никогда не были на Диком Западе?

— Нет.

— Значит, типичный гринхорн… А болтает так, как будто он — прадед всех индейцев и живет здесь по меньшей мере лет сто! Эх, юноша, не думайте, что можете запугать меня. Даже если все, что вы здесь живописали, — правда, знайте: я вовсе не собираюсь стать владельцем оружейного завода. Я человек одинокий и останусь таким до окончания века. У меня нет желания каждый божий день ругаться с сотней-другой рабочих.