Ей стало небезразлично, что произойдет с этим монаканом. Ее пронзила внезапная боль, настолько все это было прекрасно: линии тела монакана, распятого на кресте, медный отсвет его кожи в послеполуденном свете, яркие пятна праздничной раскраски вокруг него — красные, зеленые, желтые. Она могла вообразить, что он видит: бога неба, такого голубого в этот день, — но бог бесчувствен к человеческим событиям, буйную зеленую растительность, окаймляющую площадку, и сотни лиц вокруг, раскрашенные во враждебные ему цвета, полные неприязни взгляды.

Он сохранит эту красоту, подумала она. Он удержит ее в себе чистой и строгой. Великолепие весеннего дня поможет ему продержаться, пока его не поглотит мрак.

Один из воинов отделился от группы и подошел к пленнику. Он несколько раз ударил монакана в грудь. Пение продолжалось тихо и неотступно. Воин вернулся назад, уступая место жрецу, который с силой провел по телу монакана своим магическим жезлом.

Воин снова подошел, неся орудия — веревку из перекрученных полос кожи, прикрепленную к медной игле, и острую раковину. Раковиной он рассек кожу на груди пленника и всадил иглу. Затем потянул за веревку, чтоб убедиться, что она сидит прочно. Держа оба конца, воин повернулся к монакану спиной и пошел вперед размеренным обрядовым шагом, пока веревка не натянулась. Пение, нарастая, сопровождало его путь, и достигло предела, когда покрытый черной краской воин напрягся всем телом и совершил высокий прыжок вверх и вперед.

Теперь свою иглу втыкал второй воин, делал он это медленно, потому что стекавшая по груди пленника кровь мешала ему. Пение перешло в тихую погребальную песнь, монотонную и настойчивую. Лицо монакана было бесстрастно. Ни единый звук не слетел с его губ.

Воин повернулся, отошел, совершил прыжок. Судорога вырываемой плоти и кожи, казалось пронзила тело Покахонтас. Думай о голубизне, говорила она, ты должен думать о голубизне. Ты должен видеть небо. Она поняла, что рядом с ней едва держатся на ногах Мехта и Квимка.