Егорка сидел и перочинным ножом строгал палочку.

— Ты что это делаешь? — спросил его Тимка.

— Да вот… палочку себе… — нехотя ответил Егорка.

— А ножик у тебя чей?

— Чей же, как не мой? А у тебя разве нет ножика?..

— Нет… — вздохнул Тимка.

— Вот давай менка: я тебе ножик, а ты мне Киликушку… — проговорил Егорка, не глядя на Тимку.

Тимка молчал. Свой ножик, свой!.. Ни у кого не просить… Что надо — достал и сделал… «А Киликушка не переживет зиму»… — вспомнились слова дедушки. И опять завертелся ножичек — маленький, блестящий. Он, казалось, заслонил все, и Тимка, ничего не помня, уже раскрыл рот, чтобы сказать, что он согласен…

— Да нет, — проговорил вдруг Егорка, — твой Киликушка такого ножика не стоит… Это же нож, вещь, а Киликушка — пырх — и нет его. Лови ветра в поле… Нет, я, пожалуй, не отдам…

И как потом все случилось, Тимка толком не мог рассказать дома.

— Я ему отдал Киликушку, а он мне нож…

Дедушка взял нож, осмотрел его и с брезгливостью бросил на стол.

— За такую дрянь ты отдал своего Киликушку? Да ты что, Тимка, уж не ослеп ли?

Потом посмотрела мать и руками всплеснула:

— Что же ты, сынок, сделал? Такого Киликушку ты, может, в жизни больше иметь не будешь… Обманул тебя Егорка…

Тимка только сейчас увидел, что ножик расхлябан, что лезвие заворачивается в любую сторону и что им легко порезать руку. Он краснел, бледнел и вдруг разрыдался. Обидно было не потому, что его обманул Егорка, а потому, что он больше уж никогда не увидит своего Киликушку.

Было уже темно, когда Тимку в слезах мать уложила в постель.

— Завтра утром отнесешь Егорке ножик и возьмешь Киликушку. Эка ведь беда какая!..