Озеро Убинское лежит на большом пролетном пути к северным безлюдным просторам Западно-Сибирской низменности. Весною многие отряды птиц оседают на нем. Тут хватает места и гусям, и лебедям, и журавлям, и уткам всех пород, и многочисленным куликам; здесь же, в камышах, находит приют масса певчих птиц. Весной — и днем, и ночью — над озером не смолкает птичий гомон, а сейчас не слышно ни одного голоса, только камыши шумят…

Избушка Ахметжана стоит на большом острове между «морем» и прибрежными озерами. Рядом — неширокая канава (копанец), по которой Ахметжан плавает в Старую Кочемку.

На озере рыбачит несколько рыболовецких артелей, и зимой и летом ходят невода. Ахметжан работает один, у него совсем немного ловушек, но он выполняет государственный план и обеспечивает свой небольшой колхоз рыбой.

Много лет рыбачит Ахметжан: состарилась избушка, состарился и сам хозяин. Узенькая бородка, удлиняющая его сморщенное загорелое лицо, поседела, плечи опустились, и руки кажутся не по росту длинными, но в глазах все еще горит огонек влюбленности в родное «море», в шумные камыши, в свой труд — обновленный и нужный всем людям.

Как-то вечером, сидя возле избушки и наблюдая за вечерним небом, он сказал:

— Обидно, Петрович, силы мало остается… — и, вздохнув, добавил: — Рано родился, только напоследок увидел настоящую жизнь. Жалко… Много лет пронеслось, много сил потратил, а для чего? Жил я… — Ахметжан с трудом подыскал слово, — как трава. Буря меня ломала, как вот эти камыши, солнышко только теперь увидел…

— Ничего, — говорю, — всем родиться в одно время, Ахметжан, нельзя. Радостно сознавать, что простой человек, а не кучка богачей да разбойников, стал хозяином жизни.

Ахметжан будто не слышит моего замечания.

— Прошлый раз председатель колхоза говорит мне: «Пора тебе, Ахметжан, кончать с рыбалкой, не, молодой… Ты много потрудился и имеешь право на отдых. Так, говорит, записано в нашем законе…». Знаю, говорю, что там записано о советском человеке, да только сидеть без дела трудно. Тянет…