Вот так Сорен проник в видение Корина, однако не увидел в нем ничего определенного. Ему не приснилась ужасная луна, превращающаяся в изуродованное шрамом лицо, он не видел пламени, не испытал страха или горького чувства потери. Больше всего это было похоже на кусочек видения внутри другого видения, на сон из чужого сна. Могло ли это означать, что Нира до сих пор жива? Значило ли это, что она мечтает добраться сюда и убить своего единственного сына? Как бы там ни было, Сорен не собирался поддаваться обуревавшим его страхам. На острове наступил мир и благоденствие, и не было никаких причин омрачать королю первые месяцы правления.

— Как я уже сказал, — твердо повторил Сорен, — у тебя нет никаких доказательств того, что Нира жива. Как нет и доказательств того, что она хагсмара. Возможно, твоя мать всего лишь жалкая, обезумевшая от злобы сова. Не больше, но и не меньше.

— Мне все-таки кажется, что чуть больше, — негромко возразил Корин.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Сорен, когда мы читали старинные легенды, особенно ту часть, в которой говорилось о хагсмаре Крит, и о том, как она разгневалась на несчастную Лутту, это напомнило мне…

— Что? — тихо спросил Сорен. Ему вдруг стало не по себе. Горящий уголь бросал на стены дупла алые отсветы, дрожавшие и колыхавшиеся в каком-то диком древнем танце.

— Напомнило о матери. Когда я был еще совсем маленьким и она за что-то сердилась на меня, лицо ее становилось огромным. Тьма, словно тень, просвечивала сквозь белое оперение, а крылья чернели по краям, так что становились похожими на косматые вороньи перья.