— Он говорит, что имеет сообщить, и только лично вашей светлости, величайшую тайну, государственной важности, говорит.

— Какую-нибудь кляузу.

— Не могу знать, ваша светлость… Клянется и дрожит весь.

— Ну, пусть войдет.

Адъютант вышел, а через минуту в дверях показался старый еврей, с длинными пейсами. Он робко поклонился, чуть не до земли, и, словно по горячим угольям, сделал несколько нерешительных шагов.

— Ты что хотел сообщить мне? — спросил князь.

Еврей вынул из бокового кармана бумажник, торопливо пошарил в нем и дрожащими руками подал князю сторублевую ассигнацию.

— Что это? — спросил Потемкин, брезгливо отстраняясь от бумажки.

— Ассигнация, ваша пресветлость.

— Что ж из того, что Ассигнация?

— А узнает ваша светлость— настоящая она, или фальшивая?

Потемкин взял бумажку и стал ее внимательно разсматривать.

— Это настоящая, — сказал он, наконец: — вот и подписи сенаторов, и знаки.

Еврей более смелыми шагами подошел к князю.

— Ну, что же тут? — спросил последний. — Покажи, где фальшь?

— Изволь, ваша пресветлость, прочесть слово "ассигнация".

Потемкин поднес бумажку к глазам.

— Ну, что-ж! ясно напечатано: „Ассигнация". Еврей лукаво улыбнулся и смело посмотрев

глаза всесильному вельможе: он понял, что заинтересовал его таинственностью.

— И мне казалось, что ясно, ваша пресветлость, — улыбнулся еврей: а вот на тысячу серебряных карбованцев меня и разорили на этих бумажках.

— Где же фальшь? — уже нетерпеливо спросил Потемкин.

— А в том фальшь, ваша пресветлость, что здесь напечатано не Ассигнация, а Ассигиация.

— Как, Ассигиация?

— Так точно, ваша пресветлость, заместо наш напечатано иже.

Князь снова стал разсматривать бумажку.

— И точно, я сам теперь вижу, — сказал он, разсматривая бумажку на свет.