— Так точно, государыня.

— Ах, плут! А когда он воротился из-за границы?

— Еще зимой, государыня.

— Что ж он тогда же не предъявил? А вот догадался, что еврей… как его?

— Берко Изаксон.

— Так вот, когда Изаксон донес на них, предъявил Потемкину их плутни, так тогда и они вздумали предъявлять.

— Да ведь станок, государыня, печатный нашли у них по обыску и доски.

— А ты видел станок?

— Видел, государыня, он у нас при деле.

— Искусно сделан?

— С таким, государыня, мастерством сделан, что превосходит наши казенные станки. Видно, что искусный резчик за границей делал. Только видно, что не русский: смешал литеру наш с литерой иже, и вышло ассигиация.

Вяземский достал из папки одну фальшивую ассигнацию и подал императрице:

— Вот, государыня, изволь сама видеть.

— Вижу, вижу, — приглядывалась она к бумажке, — искусная подделка… Да, точно, ассигиация.

Она через стол подала ее Ланскому.

— Посмотри, какие мастера.

Подошли взглянуть на бумажку и Нарышкин с Храповицким.

— Матушка, отдай мне эту бумажку, — сказал первый из них, рассматривая ассигнацию.

— А зачем тебе? — спросила Екатерина.

— Державинской теще подарю: она все берет, ничем не брезгует.

Императрица погрозила ему пальцем, а по строгим глазам Вяземского скользнула усмешка.

— Говорят, князь, будто ты теснишь Державина? — взглянула на него императрица.

— Помилуй, государыня! Мне ли его теснить? Он всех теснит, — лукаво ответил генерал-прокурор, — я бы посадил его на место Шешковского, всему бы Парнасу досталось.

Екатерина только улыбнулась.

— Ну а этот, что с Зановичем в Москве накрыли при ассигнациях? — спросила она. — Как его?.. Санмораль, кажется?.. Monsieur Sans-moral?