Пришлось рявкнуть:

- Ну-ка заткнулись оба. Отвечать только на мои вопросы. Говорить будешь ты, - я указал пальцем на одного из жрецов, - остальные молчат.

Подействовало. Замолчали.

- Вопрос первый. Кто этот человек, которого вы привели?

- Он – преступник, прокуратор.

- Ясно. Что он сделал?

- Он злодей. Нарушил закон.

- Какой закон? Как нарушил?

Жрец начал эмоционально объяснять что-то на арамейском. Чтобы интерпретировать этот поток гортанных и шипящих фонем, надо быть профессиональным переводчиком, а я знал сирийский и арамейский в пределах армейского минимума.

- Не понимаю. Говори по латыни. Почему я должен разбираться с этим оборванцем?

Жрец перешел на латынь, на которой говорил не лучше, чем я – на сирийском.

- Он государственный преступник. Против Рима. Так сказал Каиафа, законоучитель.

- Государственный преступник? Интересно. Так что он сделал?

- Он сделал большое преступление.

Да, глубокий ответ. Сам Демосфен бы позавидовал. Стоило ради этого отрываться от письма Юстине… Я махнул рукой, повернулся к Марцию и с досадой сказал:

- Вот, бараны.

- Так точно, префект. Бараны.

- Короче, центурион, гони их в шею отсюда, - я развернулся, намереваясь пройтись по саду, раз уж от письма все равно оторвали.

- Стой, прокуратор! – крикнул тот же жрец.

- А ну, пошли вон, - раздался хорошо поставленный командный голос Марция.

- К этому злодею приложено письмо, - надрывался жрец, - от Каиафы. Для прокуратора.

Марций был непреклонен:

- Сказано – вон отсюда! Считаю до одного, потом - в рыло.