Федор тронул коня:
— Аллюр три креста, Верный!
Понеслись галопом.
Со склона неглубокой ложбины с шумом снялась утиная стая и полетела к чибиям — низинам, где скапливалась дождевая и вешняя вода, не знавшая выхода к морю. Там в озерцах, среди зарослей куги и чакана, отражались догорающие в небе крылья жар-птицы.
Пронеслись мимо непривычно безлюдного полевого стана. Потревоженный, скучающий сторож выбежал на дорогу, замахал руками, прокричал что-то, но Федор не слышал его. Вынеслись на склон второго бугра, откуда начинались чибии, и здесь всадник спешился, разнуздал коня.
— Погуляй, друже, попасись. Иди к чибиям, там сочная травка.
Конь пошел вниз, а Федор лег у дозревающего поля подсолнухов на постаревший, жестковатый пырей, заплетенный заячьим горошком. На этом склоне был земельный надел деда Андрея. Здесь он первым поднимал целину, которую брал в аренду у Войска Донского. Тяжко кряхтели волы в ярмах, распахивая ее. И трудным был хлеб на этом поле. Не столько росы падало с неба, сколько пота с лица. Бабушка Матрена, помнил Федор, часто пела:
Маленький Федя подпевал ей, не ведая, какой счастливой может оказаться его собственная доля.
А вышло так, что дедов участок вошел в отцовский надел. Это случилось в двадцатом году, а спустя девять лет, когда займо-обрывские хлеборобы собрались в артель, это поле да еще тысяча гектаров пахотной земли надолго перешли в отцовские руки — его назначили бригадиром полеводчёской бригады: Канивцов в селе уважали, их знали как опытных, хороших земледельцев.