Алексей застыл от долгой неподвижности и задумался. От приторного запаха ладана немного кружилась голова. Перед глазами мелькали тысячи огоньков свечей, блистала византийская позолота иконостаса. Где-то в вышине, под сводами храма терялся мощный, волнующий сердце голос хора. Он не мог сосредоточиться на молитве. Взгляд его скользил от огромного бородатого священника в колышущейся ризе к толпе верующих, тесно стоявших рядом друг с другом и медленно время от времени осенявших себя крестным знамением. Никого, кроме русских. Здесь наконец они были у себя дома. Франция осталась за стенами храма. Крапивины не были глубоко верующими, однако часто по воскресеньям отправлялись в православную церковь на улице Дарю и требовали, чтобы сын был вместе с ними. Алексей догадывался, что родители ходили в церковь не столько для исполнения своего религиозного долга, сколько для того, чтобы побыть среди соотечественников. Они стояли среди изгнанных, плечом к плечу с ними. Их объединяли одна вера, одна нужда, одна надежда.

Когда над склоненными головами раздались последние слова священника, толпа покорно направилась к выходу. В саду объединились в группки. Приветствовали друг друга. Обменивались последними новостями эмиграции. Наблюдая это беспорядочное движение, Алексей думал о лицее. Здесь, как и там, был перерыв. Но перерыв мирный, без крика, беготни, игры в мяч. Перерыв взрослых, перерыв, во время которого говорили только по-русски.

У ограды к Крапивиным присоединились несколько знакомых. Алексей торопился вернуться домой к обеду. Сегодня во второй половине дня у него назначена встреча с Тьерри Гозеленом. Все остальное его не интересовало. Он нервничал, слушая, как родители вновь и вновь обсуждали смерть Ленина. Все возмущались грандиозными похоронами, устроенными этому «антихристу», мавзолеем на Красной площади, поклонением набальзамированному трупу. И наконец, верхом оскорбления было решение Советов переименовать Петроград в Ленинград!