Иван не удивился и не поблагодарил, а, подтянув ногу, взглянул на пятку, потер, попробовал наступить — стало, кажется, легче. Тогда он уже с большей приязнью, чем до сих пор, посмотрел на девушку, на ее мокрое, смуглое, похорошевшее лицо. Она не отвела улыбчивого взгляда, пальцами взяла из зубов занозу и кинула ее на ветер.

— Ловкая, да, — сдержанно, будто неохотно признавая ее достоинства, сказал он.

— Леф-ка-я, — повторила она и спросила: — Что ест леф-ка-я?

Должно быть, впервые за этот день он слегка улыбнулся и потеребил пятерней стриженый мокрый затылок:

— Как тебе сказать? Ну, в общем, гут.

— Гут?

— Я. Гут.

— Ду гут, ихь гут [ты хороший, я хорошая (нем.)], — радостно сообщила она и засмеялась. А он, будто что-то припоминая или оценивая, дольше, чем прежде, посмотрел на нее. Она сразу спохватилась, зябко повела плечами, и тогда он подумал: надо идти. Ему не хотелось вылезать из-под этой сухой развесистой сосны, и все же он вынужден был встать. Дождь не переставал. С унылым однообразием шумел лес — видно, непогода сорвала облаву. Неизвестно, сколько узников прорвалось в горы, но, может, хоть кому-нибудь посчастливится уйти. Иван вспомнил третьего гефтлинга, который бежал за ними, и, прежде чем выйти из-под сосны, повернулся к девушке, вытряхивавшей сор из своих колодок.

— Это кто еще бежал за тобой?

— Бежаль, да? Тама? Гефтлинг. Тэдэско гефтлинг [немец-узник (итало-нем.)].

— Что, знакомый? Товарищ?

— Нон товарищ. Кранк гефтлинг. Болной, — тоненьким пальчиком она прикоснулась к своему виску.

— А, сумасшедший?

— Я, я.

«Гляди ты, а с ней можно разговаривать!» — с удовлетворением подумал Иван и отвел в сторону взгляд. Почему-то по-прежнему неловко было смотреть в ее черные, глубокие, широко раскрытые глаза, в которых так изменчиво отражались разнообразные чувства.