«Какая замечательная параллель, — подумал Ловел, — к истории „Keip on this syde“

— Тут какая-то ошибка, — сказал он и быстро отвернулся от нищего.

— Только, черт возьми, не моя, — ответил упрямый Эди. — Мне нельзя делать ошибки: «За ошибки бьют шибко». Теперь скажу вам, Монкбарнс: этот молодой джентльмен, что стоит тут с вашей милостью, поди не больно высоко судит о таком старике, как я. А вот бьюсь об заклад, я могу сказать ему, где он был вчера в сумерки! Только, может, он не хочет, чтобы я говорил об этом в обществе.

Щеки Ловела вспыхнули ярким румянцем двадцатидвухлетнего молодого человека.

— Не обращайте внимания на старого мошенника! — сказал Олдбок. — Не думайте, что я низкого мнения о вашей профессии. Его могут придерживаться только дураки, начиненные предрассудками, и чванные фаты. Вы помните, что говорит старый Туллий в своей речи pro Archia poeta

Слова старого джентльмена достигали ушей Ловела, но не вызывали никаких откликов в его уме, занятом вопросом о том, каким образом старик нищий, по-прежнему не спускавший с него лукавого и умного взгляда, мог проникнуть в его личные дела. Он опустил руку в карман, считая это простейшим способом заявить о своем желании сохранить тайну и обеспечить согласие на это лица, к которому обращался. Подавая нищему милостыню, размер которой определялся скорее страхом, чем щедростью, Ловел многозначительно посмотрел на него, и тот, физиономист в силу самой своей профессии, по-видимому, прекрасно его понял.

— Будьте покойны, сэр, я не сорока-болтунья. Но кроме моих глаз на свете есть другие, — заметил старик, пряча деньги.

Он говорил тихо, чтобы его мог услышать только Ловел, и с таким выражением, которое отлично дополняло все, что было недосказано.

Затем, повернувшись к Олдбоку, он продолжал:

— Я иду в пасторский дом, ваша милость. Может, ваша милость хочет что передать туда или сэру Артуру? Я пойду мимо Нокуиннокского замка.