Не может она быть такой дурой! Обе столицы, вся страна издевались над сиятельным мужеложцем. Старо как мир, что жена последней узнает об измене мужа, равно и муж об измене жены, но ведь тут не измена, а образ жизни. В каждом жесте, взгляде, движении, интонации высовывался перевертень. «А почему я все время возвращаюсь к этой мерзости? — одернул он себя. — Какое мне дело до его грязных амуров? Можно подумать, что я казнил его по приговору общества „В защиту нравственности“. Да нет, противно, что таким извращенцам достаются хорошие, порядочные женщины и любят их вопреки всему».

И, подумав о Варваре Алексеевне добро, Корягин вдруг испытал острое желание задеть ее, обидеть. Наверное, его разозлила ее тупая, нерассуждающая преданность мужу, слепота к его пороку, впрочем, не меньше раздражали и смирение перед потерей, и неумение держать зло.

А правда ли, она не держит зла? Как-то не верится в подобное всепрощение. Люди, стоящие над толпой, исполнены безмерного себялюбия, чувства собственного превосходства и презрения ко всем, кто ниже их. Именно в силу этого они любят играть в чужие игры: смирение, всепрощение, милосердие, теша собственного беса. Чтобы все изумлялись: какая доброта, какая высота души, какое смирение… ах, Аннет, при чем тут? — она же Варвара, ну, ладно: ах, Бабетта — воистину святая, она все простила этому извергу, облегчила его страдания, христианка, самаритянка, ее возьмут живьем на небо!..

— Знаете, — сказал Корягин, — вам бы лучше уйти.

— Я вам мешаю?.. Ах, простите, вам, наверное, надо по нужде. Вы не стесняйтесь, я работала в лазарете. Где ваша «утка»?.. Сейчас подам.

Она опустилась на колени и заглянула под койку.

— Не трудитесь, — сказал Корягин, злясь и веселясь. — Это не лазарет, здесь, «уток» не положено. Да мне и не надо.

— Но вы же ранены! — сказала она с возмущением. — Я добьюсь, чтобы вас перевели в лазарет. Ее назойливость перестала развлекать.