Сулла выслушал совет, однако не совсем последовал ему. Итак, он обзавелся непримиримым врагом, ибо не проявил должной обходительности — и тем более не стремился сохранить в неприкосновенности гордость Скавра.
В течение шестнадцати дней после его встречи с Аврелией не происходило ничего, если не считать того, что теперь он держался настороже, опасаясь соглядатаев Скавра и стараясь, чтобы у того не появилось ни малейшего доказательства неверности жены. И друзья Скавра, и друзья самого Суллы обменивались понимающими ухмылками; они оказались бы тут как тут, лишь бы было на что поглазеть; однако Сулла нарочито не замечал их.
Хуже всего было то, что он по-прежнему вожделел Далматику — или любил ее, или был ослеплен ею, или все вместе. Одним словом, история с Юлиллой повторялась: боль, ненависть, желание ринуться на любого, кто встанет ему поперек дороги. Мечты о любовных ласках Далматики сменялись у него мечтами о том, как он сломает ей шею и заставит плясать в агонии по залитой луной травяной поляне в Цирцеях — о нет, так он убил свою мачеху! И все чаще Сулла выдвигал потайной ящичек шкафа, где хранилась посмертная маска его предка Публия Корнелия Суллы Руфина, фламина Юпитера, и вынимал пузырьки с ядами и коробочку со смертоносными порошками — так он убил Луция Гавия Стиха и силача Геркулеса Атланта. Грибы? Так он прикончил свою любовницу Никополис — отведай-ка их, Далматика!
Однако со времени смерти Юлиллы он набрался опыта и теперь лучше понимал собственную натуру; он не мог убить Далматику, — так же, как трудно ему было приговорить к смерти Юлиллу. С женщинами из древних, благородных семейств не существовало иного пути, кроме одного: довести дело до самого конца. И Сулла хорошо знал, что настанет день, когда они с Цецилией Метеллой Далматикой доведут до конца то, что он пока не решался даже начать.