Никто кроме него на такое бы не осмелился. Гильгамеш же послал глашатая в город. И глашатай спустился вниз, останавливаясь на каждой улице, бил в барабан, объявлял о собрании. Он был здоровенным парнем из рабов, шлепел по красной пыли босыми ногами, в одном лишь набедреннике, а когда разевал огромную свою пасть, могло показаться, что то ревет бык, но не человек.

Многие только вернулись с работ – кто с полей, огородов, кто с корзинами рыбы, кто с построек. Не все успели съесть свои лепешки и выпить сикеры. Даже ноги омыть успели не все. Но на зов глашатая откликнулись сразу.

От каждой большой семьи, от каждого рода шли торопливо мужчины по улицам, зрелые отцы и недавно женатые парни, шли серьезные, хмурые, потому что знали, о чем спросит их Гильгамеш и знали уже свой ответ.

Никогда при моей жизни не было такого, чтобы на площади перед храмом собравшиеся от каждой семьи мужчины, решали свою судьбу, судьбу города и судьбу своего царя. И при жизни наших отцов тоже такого не было.

Шамаш, бог управляющий солнцем, приустав, собирался ко сну. Солнце стояло низко – приятное время, когда тело ощущает нежную прохладу, а стены храма излучают жар, собранный за день.

Мужчины, заполнившие площадь, нетерпеливо ждали, когда обратится к ним Гильгамеш.

Даже рабы прислали своих. С тех пор и пошла поговорка: "Раб, живущий в Уруке, не обязательно хочет быть рабом в Кише".

И едва Гильгамеш, стоявший на каменных ступенях у входа в храм, в парадной своей царской одежде, сказал о послании Агги, как вся площадь заволновалась.

– Нет! Нет! Нет! Мы не подчинимся Агге! – кричали люди. – Мы не разрушим стену! Мы не засыпем колодцы! Его воины трусливые грязные шакалы! Веди нас на войну, Гильгамеш!