Пантюшка выбрал лошадку поменьше, вскарабкался на неё.

«До Итиля бы добраться, а за Итиль, сказывают, ордынцы редко наведываются».

Он ударил голыми пятками по мохнатым бокам. Лошадка заторопилась. Привычной дорогой она вынесла Пантюшку в открытую степь.

Однако далеко уйти не пришлось.

Едва взошло солнце и метёлочки ковылей стали стряхивать капли росы, показался сторожевой отряд. Немало таких отрядов рыскало по степи и ночью и днём. Пантюшка об этом знал, но надеялся проскочить. Даже теперь, столкнувшись с разъездом, он не подумал сдаться.

– Скорее, скорее, – понукал он лошадку. Лошадка спешила. Но кони преследователей мчались проворней.

Всё ближе топот копыт. Фырканье лошадей, гортанные крики…

Последнее, что Пантюшка услышал, был свист аркана и собственный сдавленный хрип.

Аркан захлестнул плечи и шею. Пантюшка рухнул на землю, теряя сознание.

Когда он открыл глаза, он увидел прозрачное небо, опрокинутое над землёй голубой бездонной чашей. Солнце уже поднялось. От прогретой земли поднимался запах полыни. Пантюшка повёл глазами. Во все стороны от него расходилась холмистая степь, поросшая весенними травами.

На всём обозримом пространстве не было видно ни единой души. Ордынцы исчезли, как провалились.

Пантюшка ощупал себя – не побит, схватился за шею – свободен!

Латы и шлем спасли его от ушибов, но где же аркан?

«Почему ордынцы меня отпустили? – удивлённо подумал Пантюшка. И вдруг догадался – Да они меня за самого Капьтагая приняли. Халат его увидели, латы увидели, а в лицо заглянуть не додумались. Размотали аркан—и в степь, испугались, что признает немой, кто его заарканил».

От этой догадки у Пантюшки откуда силы взялись: пластом лежал, а тут сразу вскочил на ноги.