– Складно небылицы сказываешь. – Девчонка перестала смеяться и отвернулась к окну. Лицо у неё было продолговатое, нежное. От чёрных прямых ресниц падали тени. Чёрные, не убранные в косы волосы спускались вдоль щёк. Таких девчонок Пантюшке видеть не приходилось. Стало обидно, что она ему не поверила.

– Небылицы? – Пантюшка задрал рубаху чуть не до плеча. На груди обозначились узкие полосы, расходившиеся как три луча. – Плетью-трёххвосткой бит, видишь. А это видишь? – Пантюшка закатал штанину на правой ноге. Повыше колена виднелись синеватые завитки арабских букв.

Девочка сдвинула тонкие брови, и Пантюшке вдруг показалось её лицо очень знакомым. Только этого быть не могло. Они никогда не встречались.

– Что это у тебя на ноге? – спросила девчонка так тихо, что Пантюшка едва расслышал.

– Тавро. Ордынцы пленных клеймят, словно скот.

– Значит, правда, бежал из Орды, значит, не трус?

– Не трус. Медоеда твоего испугался, так он кого хочешь устрашит. На что князь Юрий Всеволодович Холмский первый храбрец, а доведись – и он устрашится.

– Ты почему вспомнил о Холмском?

Тонкие брови соединились ещё плотнее. Тёмные синие глаза уставились на Пантюшку.

– В Орде с Холмским встретился. Вызволить меня обещал. Пантюшка рассказал, как бежал из Орды, напрасно прождав князя за сундуком.

– Куда ж твой князь подевался, почему в шатёр не пришёл?

– Пировал, должно быть, всю ночь у хана. Шадибек пиры страсть любит.

– А меня Устинькой зовут, – неожиданно сказала девчонка.

– Вот и ладно. Я про себя всё открыл, теперь – твой черёд. Откуда ты, Устинька?

– Медоедка гонобобель съел, – сказала Устинька. На Пантюшкин вопрос она не ответила.

– Пускай. В лесу ягод довольно. Деревню ордынцы на дым пустили?

– Свои. Серпухов с Рязанью бились.