Многие теперь слушали стоя; у некоторых заблестели глаза. Помпей едва смотрел на них — он презирал этих людишек, чья смелость была показной. В сенате всегда хватало ораторов, но ростра — трибуна для выступлений — до сих пор принадлежит Помпею.

— Да, мои легионы не слишком сильны, и лишь глупец станет отрицать, что битвы в Галлии закалили воинов Цезаря. Даже сняв охрану с дорожных застав, мы не наберем достаточно сил, чтобы быть уверенными в победе. Мне нелегко говорить такое. Меня терзают боль и гнев, но я не желаю недооценить противника и в результате потерять Рим.

Диктатор замолчал и небрежно махнул рукой в сторону тех, кто вскочил. Сенаторы, сконфуженные и недовольные, сели на свои места.

— Явившись сюда, мятежник найдет здание сената пустым, с выломанными дверями.

Помпей переждал, пока стихнет ропот сенаторов. Наконец-то они поняли: диктатор собирается покинуть Рим не один.

— Предположим, вы останетесь в городе. Кто из вас решится поднять голос против Цезаря, когда галльские легионеры начнут насиловать ваших жен и дочерей? Совсем другое дело, если он явится сюда, жаждая крови, и никого не найдет. Мы — правительство, мы — душа Рима. Рим — там, где мы. Без вас, без поддержки закона, Цезарь всего лишь грубый посягатель на порядок. И мы не должны оказывать ему эту поддержку.

— Но народ… — начал кто-то из последних рядов.

Помпей повысил голос, заглушая сенатора:

— Народ стерпит, как терпел всегда. Или вы предпочитаете оставаться здесь, пока я собираю свою армию? Сколько ты продержишься под пытками, Марселл? А остальные? Когда Цезарь приберет к рукам сенат, его уже ничто не остановит.

Краем глаза Помпей увидел поднимающегося с места Цицерона. Пришлось усмирить раздражение. Взгляды сенаторов устремились сначала на невысокую фигурку сенатора, затем на Помпея. Диктатор промедлил, и Цицерон начал говорить, прежде чем Помпей успел повелительным жестом остановить его.