– Быть уверенным ни в чем нельзя. Но – ведет...

– Думаешь, он знает, куда?

– Наверно, знает. Он – здешний.

– Здешний! От этих здешних знаешь, чего можно ждать?

Старшина не ответил. Он лишь внимательно посмотрел на командира и подумал: «Ну чего мандражишь, подозреваешь? Плохой тебе проводник – поди в деревню, найди лучшего. Но опять, наверно, пошлешь старшину?»

– Ты вот что! – завершая разговор, сказал Гусаков. – Придем – про парня ни слова! Никому. Понял?

– Я-то понял. Но...

– А что – но?

– А все то же, – неопределенно ответил Огрызков, и Гусаков, наверно, расценил это по-своему.

– Сомневаешься? – прищурясь, спросил он. – И я сомневаюсь. Вот же положение, мать его растакую!..

Так ни о чем не договорившись и ничего не выяснив, оба вернулись на полянку. Тумаш с Костей лениво грызли московские сухари, и командир сразу скомандовал:

– Подъем! Потопали дальше. Ты, – повернулся он к Косте, – веди! Не туда заведешь, пеняй на себя! Понял?

Костя не ответил, лишь заметно помрачнел с лица и глубже надвинул на голову кепку.

В ольховой чаще они набрели на густые заросли малины. Крупные, налитые соком ягоды, словно виноградные гроздья, висели на высоких, в рост человека стеблях. Жаль, не было времени, лишь на ходу, отбиваясь от комаров, они успели сорвать по несколько ягод. К вечеру в лесу комары прямо-таки зверели, казалось, за каждым кустом поджидая человека, тучами вились над головами, то и дело жаля в лицо, шею, руки, в неуемной жажде крови лезли в нос и глаза. Костя по сельской привычке в общем казался к комарам терпимым, остальные же отбивались от них, как могли. Парню же было не до комаров: порой он переставал узнавать местность и путался в направлении, куда следовало идти. Другое дело – если бы идти по дороге. Но командир сказал, что по дороге нельзя, и Костю охватывал испуг: а вдруг заведет не туда? Может, пойти в деревню, спросить? Но пустят ли одного в деревню?